«Они такие настоящие, живые, классные» Россиянка нашла забытый фотоархив советской деревни. Почему эти кадры — сокровище?
<h1>«Они такие настоящие, живые, классные» Россиянка нашла забытый фотоархив советской деревни. Почему эти кадры — сокровище?</h1>00:02, 4 августа 2026Фото: Владимир Варновский / из архива Екатерины Соловьевой<p>Екатерина Соловьева — человек удивительный и абсолютно неожиданный. Двадцать лет прожила в Германии. Сделала там успешную карьеру фотографа-документалиста. А в 2022 году, когда многие ее соотечественники ринулись в обратном направлении, вернулась в Россию на ПМЖ. И не в Москву, где родилась, а в костромскую глушь-деревню. Теперь она в упоении лазает по заброшкам и чердакам, разыскивая архивы сельских фотографов. Очищает пленки от плесени и птичьего помета, сканирует их, переводит в цифру, систематизирует — и в результате открывает и восстанавливает почти утраченную историю русской деревни в самом ее непосредственном и искреннем естестве. За четыре с половиной года она собрала тысячи пленок, десятки тысяч кадров. О своих уникальных находках, о том, что люди помнят и что хотят забыть, о восхитительной и несчастной, родной и незнакомой, уходящей от нас навсегда русской-советской деревне Екатерина Соловьева беседует со специальным корреспондентом «Ленты.ру» Петром Каменченко. Фотографии из архива публикуются впервые.</p><h2>Как почувствовать драйв и снова стать счастливым</h2><p>В чем состоит свобода воли? Наверное, в том, чтобы не бояться радикально изменить свою жизнь. Не увязнуть в комфортной рутине, в привычках, в отношениях, в нормах и стереотипах. Что-то решить и сделать. Сделать то, что вернет свежесть и полноту жизни, даст возможность снова почувствовать драйв и быть счастливым.</p><p>Разговаривать с Екатериной Соловьевой легко, как легко бывает разговаривать с веселыми и счастливыми людьми, увлеченными интересным делом, которое у них еще и хорошо получается.</p><p>Екатерине 48 лет. Она из семьи столичной творческой интеллигенции: папа — писатель, мама всю жизнь работала редактором в ТАСС. В 2002 году окончила редакционно-издательское отделение факультета журналистики МГУ и почти сразу же уехала в Германию — мужу предложили хорошую работу. Жила в Гамбурге, воспитывала двоих детей. Увлеклась фотографией. С 2007 года работала как профессиональный фотограф-документалист. Снимала много и хорошо. Особенно на Русском Севере, в Архангельской, Костромской, Вологодской областях, в Карелии и на Белом море. Много и успешно публиковалась. Выпускала книги и фотоальбомы. Получала заслуженные награды.</p><p>А потом вдруг (или не вдруг?) решила радикально изменить свою жизнь. Вернулась в Россию. Вышла замуж второй раз. Муж — известный архитектор-реставратор, восстанавливает шедевры русского деревянного зодчества. Поселилась в деревне. А вместо того, чтобы снимать, теперь занимается фотоархеологией — разыскивает и восстанавливает архивы забытых и неизвестных сельских фотографов. Планов у нее — громадье, на несколько пятилеток вперед.</p><h2>«Два часа копалась в птичьем дерьме, выудила 17 пленок»</h2><p>«Лента.ру»: Так как же случилось, что вы — профессиональный, известный и успешный фотограф-документалист — вместо того, чтобы заниматься фотосъемкой, лазаете по заброшкам, достаете из мусора и птичьего помета по сути выброшенные фотопленки и негативы, восстанавливаете их, сканируете…</p><p>Екатерина Соловьева: Как фотограф-документалист я не могу снимать серьезный проект без погружения в историю той местности, которую снимаю. А история всегда связана с архивами. Поэтому если я куда-то приезжаю, то обязательно спрашиваю, кто у них занимался фотографией и где эти фотографии можно найти. В первый раз с подобным архивом я столкнулась в 2017 году в Тверской области, когда снимала там тверских карелов. Местный житель отдал мне несколько пленок своего отца, снимавшего в 1970-е годы. Я их отсканировала и погрузилась в мир черно-белой советской пленки и деревенского быта того времени.</p><p>На фотографиях они были все такие настоящие, живые, классные: ушанки, ватники, гармошки, водка, душа нараспашку!</p><p>Сейчас я смотрю на это уже спокойно, а тогда для меня это было откровением. И вот с того момента я поняла, что всегда буду искать старые пленки.</p><p>В 2021 году я приехала по делам в Солигаличский район Костромской области и в одной из деревень в маленьком музее увидела несколько любительских фотографий. Спросила, кто это снимал, и мне рассказали, что фотографией увлекался учитель физики и труда Александр Филаретович Дудин. Мне показали разрушенный дом, где он когда-то жил. Я туда залезла, два часа копалась в птичьем дерьме, выудила 17 пленок и отсканировала их.</p><p>Фото: Александр Дудин / из архива Екатерины Соловьевой</p><p>Этот фотограф успел запечатлеть пик советской жизни района, когда там еще были колхозы, совхозы, столовые, фельдшерские пункты и так далее. Этот куст из 13 деревень насчитывал тогда больше трех тысяч жителей, а сейчас там их осталось всего пятьдесят.</p><p>С этого момента я поняла, что на данном этапе жизни мне гораздо интереснее изучать старые архивы, чем самой снимать нынешние пластиковые окна, железные крыши и заборы из профлиста. И я погрузилась в исследование архивов.</p><p>Раньше я приезжала в деревню на пару недель из города или вообще из-за границы и в усиленном режиме что-то быстро снимала. Теперь я здесь живу.</p><p>Там, где я живу постоянно, заброшки преобладают над живой жизнью</p><p>Очень много опустевших территорий, брошенных деревень с огромными домами, где с фотографий на стенах смотрят на тебя люди, чьи родственники умерли или уехали в город, бросив все это. На прогнивших полах — россыпи писем и старых фотографий, в покрытом плесенью чемодане — несколько пленок... Все это мы тщательно собираем.</p><p>Фото: Александр Дудин / из архива Екатерины Соловьевой</p><h2>«Даже если это похороны или поминки, они все равно наполнены жизнью»</h2><p>А зачем вы это собираете? В чем, собственно, состоит ценность этих находок?</p><p>— Это часть истории, и если ты тут живешь постоянно, то уже не можешь от этого абстрагироваться. По крайней мере я не могу.</p><p>Но ведь эти фотографии, пленки, письма оказались не нужны даже тем, кто имеет к ним прямое отношение. Почему люди так легко расстаются со своей историей? Создается впечатление, что они не то что хранить ее и помнить, а наоборот — хотят поскорее обо всем забыть…</p><p>— Мне кажется, что людям в костромской глуши неудобна их память, неудобно принятие своей неустроенной и небогатой жизни. Для меня это прежде всего выражается отношением к своим домам. Там, где мы живем, люди много раз говорили мне, что они не хотят сохранять свои старинные дома, потому что они живут в XXI веке, они хотят поставить пластиковые окна и заделать все сайдингом, а вот старьем они наелись. А ведь люди в этих местах жили очень красиво.</p><p>В заброшенных домах до сих пор стоит чудесная мебель: горки, буфеты, комоды, старинные кровати... Наблюдать, как на смену этому пришла IKEA, тяжело</p><p>Я начинаю их расспрашивать: «Это дом ваших родителей? Они в нем прожили жизнь, там были же фотографии, фотопленки — где они сейчас?» И мне отвечают: «А мы все это выбросили». Спрашиваю: почему? Ведь это память, три коробки пленок не займут много места. Они пожимают плечами и смотрят куда-то в пустоту.</p><p>Может быть, это просто не очень образованные люди?</p><p>В городе Галиче знакомый краевед, пожилой человек, позвонил и говорит: «Приезжай, у меня для тебя две коробки пленок». Я приезжаю и вижу, что это несчастная «Свема» чувствительностью 32 и 64 единицы, на которую мы все когда-то снимали.</p><p>Пленки принадлежали его соседу, главному технологу кранового завода в Галиче, человеку умному и образованному. Он и его брат снимали все детство, а потом их старый дом сломали, построили новый, пленки выкинули. Я их отсканировала, а там совершенно прекрасная жизнь Галича 1970-1980-х годов. Видно, как строятся новые пятиэтажки на фоне исторической Рыбной слободы, во что люди одеваются, чем занимаются, чем гордятся, как праздники отмечают, свадьбы, похороны… Все очень интересно, фактурно.</p><p>Мы встретились с автором этих фотографий — интеллигентный мужчина. Смотрим сканы. «Да, — говорит, — это я, вот там стою, а это мой брат. Ух ты, здорово! Это мой дедушка, у меня его фотографий не осталось». Спрашиваю: почему же тогда выбросили? Он смотрит как-то сквозь меня: «А чего с ними делать?» Вроде современные люди, знают, что есть сканирование, можно отдать пленки оцифровать, это все давно уже есть. Но люди не видят в этом необходимости, и все это уходит глубже — в общее неприятие своей памяти.</p><h2>«Пионерия — это лучшее, что было в жизни всех этих женщин»</h2><p>Я понимаю, что люди могли устать от неустроенности, от бедности, но ведь на этих снимках они совершенно не выглядят несчастными. На фотографиях нет горя, нужды, убогости, наоборот — они веселые, улыбаются, смеются, чудят, дурачатся… Глядя на них, мы говорим: какая замечательная у них была жизнь!</p><p>— Это действительно так. Фотографии 1950-1980-х годов полны жизни. И даже если это похороны или поминки, они все равно наполнены жизнью. Люди жили колхозами, совхозами, предприятиями, культмассовыми мероприятиями, их возили на повышение квалификации — люди чувствовали свою нужность. Советский Союз работал в деревне, хотя он же ее и угробил. А потом наступил кризис. Люди почувствовали свою ненужность, стали массово уезжать, а те, кто остались и не смогли вырваться, как-то компенсируют это.</p><p>Фото: Эдуард Репин / из архива Екатерины Соловьевой</p><p>Наверное, это разные вещи — веселье советского времени и то, что люди не хотят в этом жить материально</p><p>А как же ностальгия? Сейчас же в большой моде идеализация жизни в СССР. И было бы естественно, наоборот, хранить то, что связывает их с прошлым. А на деле происходит совсем наоборот.</p><p>— Советский Союз действительно многими идеализируется и восхваляется, но как что-то абстрактное. У меня есть шикарнейшая история.</p><p>В мае 2022 года я приехала в Пыщугский район Костромской области, где мне нужно было решить один земельный вопрос. Это полнейшая глушь, депрессивнейшая. Тетушка из земельного комитета назначила встречу на 12 часов, но ровно в 12 мне говорят: «Придется подождать. Галина сейчас на репетиции».</p><p>Я сижу на первом этаже, а на втором раздается барабанный бой, слышны какие-то речовки, марши. Я ломаю голову: что это у нас? 1 мая уже было, до 7 ноября еще далеко...</p><p>Минут через 40 спускаются тетушки из администрации, лет по 50-60, все в теле, в леопардовых кофточках, с пионерскими галстуками и барабанами</p><p>Среди них — моя Галина. Я спрашиваю: «Что это вы так задержались?» — А она мне с таким возмущением: «Екатерина, вы что! У нас же столетие пионерии!»</p><p>И я понимаю, что пионерия — это лучшее, что было в жизни всех этих женщин. Они скучают по тому времени. А что дед скидывал колокола с храмов или, наоборот, был репрессирован, потому что был зажиточным крестьянином и свои же соседи на него донесли, они не хотят помнить. Это неудобная память. Гораздо проще помнить абстрактное советское прошлое, абстрактно восхвалять его, а вот работать со своей личной памятью, сохранять свой дом, живя здесь, — это сложно.</p><p>Конечно, мне проще, у меня нет этого тяжелого деревенского наследия. Мы приезжаем, видим чудесные красивые дома и хотим их сохранить, а местные нам говорят: «Зачем вы это старье ремонтируете, оно же древнее, все рассыпается! Проще купить материалы в "Леруа Мерлен" и построить новое». Ну, вот так это работает.</p><p>P.S. Во второй части интервью вы узнаете о невероятных сокровищах, которые можно найти за печкой и на чердаке заброшенных домов, об одиннадцати картофельных мешках фотопленок деревенского милиционера и еще много интересного и неожиданного. И, конечно, будет еще больше уникальных фотографий. </p>
