Криминалист раскрыл одну из тайн дела ГКЧП

Скоро сказка сказывается... Пословица справедлива для многого, но не для событий, случившихся 35 лет назад, 19-21 августа 1991-го. Тут все как раз наоборот: "дело" заняло всего три дня, давным-давно закрыто и "дело" в узком, юридическом смысле, а "сказка" не думает заканчиваться. С годами "нераскрытых тайн ГКЧП" становится, пожалуй, только больше. Но благодаря этому интервью - с Владимиром Соловьевым, старшим следователем-криминалистом СК РФ в отставке, - одной тайной все-таки станет меньше.

Как и почему материалы дела об августовском путче оказались на Западе

Соловьев Владимир Николаевич, родился в 1950 году в городе Ессентуки Ставропольского края. В 1976 году окончил юридический факультет МГУ им. Ломоносова. Работал в органах прокуратуры, затем в Следственном комитете России. Участвовал в расследовании многих резонансных дел, в том числе - дела ГКЧП, дела о событиях 3–4 октября 1993 года в Москве, дел об убийствах священника Александра Меня, журналиста «МК» Дмитрия Холодова, генерала Льва Рохлина. Возглавлял следствие по делу о гибели Николая II и его семьи - с момента его возбуждения и до ноября 2015 года. С 2020 года - в отставке.

Это интервью можно назвать продолжением беседы с Владимиром Соловьевым, опубликованной "МК" пять лет назад, в 30-летний "юбилей" августовского путча. Криминалист рассказал тогда о своем участии в расследовании дела ГКЧП, о своем общении с арестованными гэкачепистами и о том впечатлении, которое они произвели на него. Заканчивалось интервью скандалом, разразившимся после публикации немецким журналом "Шпигель" материалов дела ГКЧП.

Речь идет о номере журнала, увидевшем свет 7 октября 1991 года. Под общим заголовком "Исповеди путчистов" в нем были опубликованы стенограммы допросов министра обороны СССР Дмитрия Язова, председателя КГБ Владимира Крючкова и премьер-министра Валентина Павлова. Кроме того, по немецкому телевидению (программа Spiegel TV Magazin выходила на телеканале RTL) были показаны видеозаписи допросов членов ГКЧП. Словом, продолжение следует.

- Владимир Николаевич, пять лет назад, отвечая на вопрос, известно ли вам, кто устроил утечку, благодаря которой видеозаписи допросов гэкачепистов оказались в распоряжении немецкого журнала "Шпигель", вы сказали, что не хотели бы говорить об этом. Сейчас вы готовы ответить на этот вопрос, закончить эту историю?

- Да, я готов ответить на этот вопрос и закончить эту историю. Готовясь к нашей беседе, я прочитал довольно много воспоминаний участников тех событий. Решил освежить память, все-таки 35 лет прошло. Прочитал в том числе мемуары Павлова, Язова и Варенникова (на момент августовского путча - главнокомандующий Сухопутными войсками, заместитель министра обороны СССР. - "МК").

Все они упоминают в своих воспоминаниях историю с журналом "Шпигель". И все в один голос утверждают, что это была провокация, направленная против них. Обвиняют в этом тогдашнее руководство российской Генпрокуратуры. Но они ошибались. Руководство было совершенно ни при чем. Утечку устроил я.

- С какой целью?

- Чтобы помочь этим людям, арестованным гэкачепистам. Напомню, что это было за время. Министром обороны России был тогда Константин Кобец. Был очень недолгое время: назначен 20 августа 1991 года, 24 августа ему быстренько было присвоено звание генерал-полковника - в награду за то, поддержал Ельцина.

А уже 9 сентября 1991 года эта должность была упразднена. То есть оказался, как говорится, калифом на час. Но за этот час преданный Ельцину министр обороны РСФСР успел заявить, что всех членов ГКЧП, по его мнению, необходимо расстрелять.

Через некоторые время в том же духе - заговорщики заслуживают расстрела - высказались сам Ельцин и Силаев (председатель Совета министров РСФСР в 1990-1991 годах. - "МК"). И это не было пустой угрозой. Статья 64 Уголовного кодекса РСФСР, "Измена Родине", по которой гэкачепистам было предъявлено обвинение, была "расстрельной" статьей: максимальное предусмотренное ей наказание - смертная казнь с конфискацией имущества.

Евгений Кузьмич Лисов (заместитель генерального прокурора РФ в 1991-1993 годах. - "МК"), возглавлявший следственную бригаду по делу ГКЧП, дал в те дни интервью "Литературной газете", в котором заявил: от нас требуют не разбирательств, а быстрой кары для этих людей. То есть, по сути, сказал, что на следствие оказывается очень сильное политическое давление. И у меня появилось ощущение, что прокуратура может не выдержать этого давления.

Оно укрепилось после того, как где-то в середине сентября Степанков (генеральный прокурор России в 1991-1993 годах. - "МК"), и Лисов ни с того ни с чего приехали в "Матросскую тишину" и лично обошли камеры, где сидели гэкачеписты. После того, как пошли такие странные "телодвижения", мои предположения переросли в уверенность: дело идет к вынесению смертного приговора.

- Вам было жаль этих людей?

- Во-первых, мне действительно было их по-человечески жаль. Как я вам уже рассказывал, я с самого начала входил в состав следственной группы. Прокуратура РСФСР была тогда маленькой, людей не хватало, и нас всех бросили на дело ГКЧП. К расследованию привлекли и многих следователей из регионов, со всей России.

Всего им занимались больше ста человек. Все-таки событие было неординарное: посадили вице-президента Советского Союза, премьер-министра, министра обороны, председателя КГБ, председателя Верховного Совета СССР... Это, наверное, одно из самых крупных дел такого рода в мировой истории.

Нашему отделу, отделу криминалистики, достался пласт работы, связанный с правительством и Министерством обороны СССР. Основными моими "подопечными" были Павлов, Язов и Варенников. Каждый день с утра до вечера я проводил в "Матросской тишине", общаясь с этими людьми. Мы часами беседовали на самые разные темы. Первоначальной моей задачей было просто их разговорить, вывести из шокового состояния, в котором они находились после ареста.

Они ведь вначале вообще отказывались давать какие-либо показания. Без ложной скромности скажу, что я филигранно выполнил свою работу. Сумел найти общий язык с этими людьми. Они полностью доверяли мне. Но и они мне стали мне за эти дни, как говорится, не чужими.

То, что я узнал об этих людях, об их мотивах, заставило меня проникнуться к ним уважением и симпатией. Они действовали негодными средствами, но их помыслы были чисты: они стремились сохранить Советский Союз. Никакой коррупционной, корыстной составляющей в действиях членов ГКЧП следствие не установило.

Было и еще одно важное соображение. Бывают такие моменты в истории, когда страна находится на распутье, когда ее дальнейшая судьба зависит от того, какой путь она выберет, в какую сторону свернет. И одной из таких развилок было дело ГКЧП.

Если бы победила позиция тех, кто требовал смертной казни для гэкачепистов, то их расстрелом дело вряд ли бы ограничилось. Смертный приговор для высших должностных лиц привел бы к тому, что счеты начали сводиться и где-то внизу - на республиканском, областном, районном уровне. Пошла бы цепная реакция. Так я думал тогда и с тех пор не изменил своего мнения. Риск того, что мы могли свернуть на путь "революционного террора", как это уже не раз случалось в нашей истории, был, считаю, очень велик.

И тогда я решил: ну, хоть чем-то попробую помочь этим людям. Если все увидят, что это не какие-то монстры, не банда убийц и злодеев, как их тогда представляли, а обычные люди, со своими достоинствами и недостатками, неужели закричат: "Распни"? Мне хотелось вызвать мощный общественный отклик, резонанс, хотелось, чтобы общественное мнение о них переменилось. В каждом из них было что-то хорошее, и мне хотелось, чтобы это хорошее все увидели.

- Каким образом вы вышли на контакт со "Шпигелем"?

- Я не выходил на контакт со "Шпигелем". Дело было так. У меня был хороший приятель, журналист. Мы познакомились еще в студенческие годы, во время учебы в МГУ. Он учился на факультете журналистики, я - на юридическом. Жили в одном общежитии, на одном этаже. Дружили с первого курса. Как-то мы встретились с ним, и я поделился своим беспокойством по поводу судьбы членов ГКЧП. Рассказал о них самих.

И спросил, нет ли у него знакомых, которые могли бы вытащить это на телевидение, устроить показ фрагментов видеозаписей допросов. Он ответил, что такой знакомый у него есть. Кто это, не сказал. И мы с ним провели два вечера, отсматривая материалы. Отбирали фрагменты, которые характеризовали членов ГКЧП с хорошей, с человеческой стороны.

Например, рассказ Язова о том, как он в 17 лет пошел воевать, рассказ Варенникова о том, как он сражался под Сталинградом, как нес Знамя Победы (Валентин Варенников был начальником почетного караула, встречавшего 20 июня 1945 года доставленное в Москву из Берлина Знамя Победы. - "МК")... Всего получилось примерно минут 25-30. Каких-то тайн следствия эти фрагменты не раскрывали.

- У вас был свободный доступ к видеозаписям допросам?

- Да. Большую часть допросов, кстати, снимал как раз я. Но дело тут не только в этом. Допросы были длинные, протоколы выходили по 50-60 листов. Вначале их печатали на машинке. Адвокаты их перечитывали. Потом мы смотрели видео, сравнивали с тем, что напечатано, и не раз перепечатывали протоколы, внося правку. Это была настолько муторная, мучительная работа... Приходилось ночами сидеть и печатать.

Но когда нам дали компьютер, дело пошло гораздо веселей. Поскольку я печатал вслепую, компьютер отдали мне. И отдали все видеозаписи, поручив составление протоколов. Мне это было совсем нетрудно, я почти успевал за речью на видео. Вот, собственно, причина, по которой в моем распоряжении оказались все эти кассеты. Но проблема была в том, что у меня не было возможности переписать выбранные фрагменты и скомпоновать их в одну видеозапись, на одной кассете.

Поэтому я отдал все кассеты с сопроводительной запиской: кассета номер такая-то, с такой-то по такую-то секунду... И так далее. Мой товарищ обещал мне сразу их вернуть и проследить, чтобы переписаны только были отобранные фрагменты. Это была моя большая ошибка. Но я был абсолютно уверен в этом человеке, полностью ему доверял. У меня не было никаких сомнений.

Он действительно быстро вернул мне кассеты, через день или два. Это было в сентябре. А где-то в начале октября я включил утром радио и услышал, что в распоряжении немецкого журнала "Шпигель" оказались многочасовые видеозаписи допросов обвиняемых по делу ГКЧП. Что журнал опубликовал стенограммы допросов, а по телевидению были показаны их видеоверсии. И не короткие фрагменты, а огромные куски.

Меня как обухом по голове ударили. Я немедленно позвонил своему товарищу. Спросил: "Ты отслеживал, контролировал, что там переписывали?" Он начал оправдываться: "Да ты понимаешь, у меня не было такой возможности..." Я не стал его дальше слушать. Послал далеко и надолго. Навсегда. Сказал, что дружба наша кончилась. Никогда больше в своей жизни я с ним не встречался и не разговаривал.

- Вы можете назвать его имя?

- Нет, не хотел бы этого делать. Могу сказать только, что его уже нет в живых. О его смерти мне сообщили наши общие знакомые лет пять или шесть назад. Это был очень талантливый, остроумнейший человек. Написал и издал несколько книг. Мы были закадычными друзьями на протяжении многих лет. Но простить такой "подлянки" я не мог. Для меня это было предательством. Я ведь предупреждал, просил его: "Пойми, что показаны должны быть только вот эти кусочки. Не подведи меня..."

- Вы знали, что видеозаписи попадут в "Шпигель"?

- Нет, понятия не имел. И вообще не предполагал, что они окажутся за границей. Я думал, что это будет какое-то наше средство массовой информации. Скорее всего - телевидение: телепрограмма "600 секунд", "Взгляд", которые тогда "гремели", или что-то подобное. Тогда, осенью 1991 года, никаких проблем со свободной слова не было и в России. И у нас могли показать все, что угодно.

- Цитирую характерную публикацию на эту тему, встретившуюся на просторах Интернета: "По оценкам независимых экспертов, сотрудник российской Генпрокуратуры, допустивший утечку, заработал на этой сделке как минимум полмиллиона американских долларов".

- Да, все пишут, что эти материалы были "проданы" - либо руководством Генпрокуратуры, либо кем-то из сотрудников. Но вы, наверное, понимаете, что если бы я хотя бы копейку взял за это, то не стал бы давать вам этого интервью. Никаких корыстных мотивов у меня даже в голове не было. Не мой это стиль. Речь шла о слишком серьезных вещах, о жизни людей, чтобы думать о каких-то деньгах.

- С трудом верится, однако, что ваш бывший друг был столь же бескорыстен. Выбор в пользу известного иностранного СМИ заставляет подозревать, что видеозаписи были переданы не безвозмездно и что сумма этой сделки была весьма солидной. Вам известно что-либо об этом?

- Нет, ничего не известно. Когда мы обсуждали, обговаривали с ним все это, ни о каких деньгах не было и речи. Но когда все это случилось, когда стало ясно, что вопреки нашей договоренности были переданы не только отобранные фрагменты, а все видеозаписи, у меня действительно возникло ощущение, что сделал он это не просто так.

Это было одной из причин того, что я прекратил общение с этим человеком. Знаю, что потом он уехал за границу. Долго жил, по-моему, где-то в Швейцарии... В общем, все может быть, ничего не могу исключать. Но и утверждать тоже ничего не могу.

- Скандал получился нешуточный. Президент СССР дал поручение сразу двум прокуратурам - союзной и российской - провести расследование и выяснить, как произошла утечка материалов следствия в "Шпигель". Что вы сами почувствовали, когда увидели, что натворили, весь этот переполох?

- Я находился в состоянии, близком к состоянию аффекта. Когда понял, что произошло, то первым моим побуждением было во всем сознаться. И я пошел на работу - сдаваться.

Помню, по дороге случайно встретился в метро с одной знакомой девушкой: мы вместе посещали фотокурсы при операторском факультете ВГИК. Она попыталась говорить о наших занятиях, о фотографии. Я в ответ сказал: "Я не буду больше ходить на занятия. - А почему? - Потому что меня, наверное, скоро посадят".

Потом я решил позвонить своему лучшему другу, Олегу Рогинскому. Он в то время работал начальником отдела в МВД СССР. Великолепный следователь. Рассказал ему все. Говорю: "Олежка, ну все, я иду сдаваться. Потому что, получается, подвел людей". Он мне: "Ну, пойдешь ты, сдашься. А что ты можешь этим исправить?" "Все равно, - отвечаю, - вычислят меня. - Да никто тебя не вычислит".

И я передумал сдаваться. Человек, вы знаете, иногда подвержен слабости. Вот и мне так не захотелось садиться в тюрьму... Тем более у меня тогда было двое маленьких детей. Совсем маленьких. Думаю: ничего страшного я вроде бы не совершил. Никаких государственных тайн на этих видео не было. Вдруг действительно пронесет.

И Олег оказался прав. В прокуратуре образовали специальный отдел по надзору за расследованием дела ГКЧП. Возбудили уголовное дело по факту утечки. Под подозрение попали все, кто имел отношение к допросам гэкачепистов. Наш отдел сразу же отстранили от расследования этого дела. Нас всех допрашивали тогда. Но ничего так и не установили.

- Учитывая, что с видеокассетами работали вы и все это знали, просто удивительно, что вас не вычислили.

- Ну, не только же у меня был доступ к этим кассетам. Никаких улик против меня не было. В общем, официальное расследование ничего не дало. Но тогда мой начальник, Юрий Иванович Леканов, руководитель отдела криминалистики, сам начал искать, кто это мог сделать, через кого могла произойти утечка.

Меня он не подозревал. Я был тогда на очень хорошем счету, карьера моя развивалась, в общем-то, неплохо. Юрий Иванович в результате своего розыска пришел к выводу, что материалы передал один криминалист, работавший вместе с нами.

Я понял, что этого парня готовят к увольнению. И что из-за меня, получается, у человека будет сломана судьба. Ведь такое увольнение означало, что он фактически получит волчий билет: не сможет никуда устроиться по специальности - ни в прокуратуру, ни в милицию.

Тогда подошел к начальнику и сказал: "Юрий Иванович, не грешите ни на кого. Это сделал я". И рассказал ему всю эту историю.

- И как он отреагировал?

- Леканов был очень сдержанным человеком, но любил пошутить. Поэтому ответил в свойственной ему манере: давай, мол, делись. Но на самом деле это была не шутка. Он явно начал меня прощупывать, не взял ли я деньги. Думаю, провел на этот счет негласно хорошую проверочку. И поверил мне только тогда, когда окончательно убедился, что мотива обогащения у меня не было.

- И он вас не выдал?

- Да, он меня не выдал. Хотя легко бы мог, не поступившись, как говорится, принципами, сдать меня со всеми потрохами. И покончить тем самым с проблемами в отношении своей карьеры, которая серьезно пострадала. Его собирались сделать заместителем генерального прокурора России, но из-за этого скандала назначение не состоялось. Ну а моя карьера, можно сказать, на этом вообще завершилась.

- В том смысле, что не выбились в начальники?

- Ну да. Как был криминалистом, так криминалистом и остался. Полного доверия ко мне уже не было.

- То есть "царское дело", на которое вас тогда бросили, дело о гибели Николая II и его семьи, было своего рода ссылкой?

- В общем-то, да. Серьезным это дело никто не считал. Занимался я им, можно сказать, факультативно. От основной работы меня не освободили, а основная работа - это в среднем 250-270 дней командировок в году. Но от "царского дела" я никогда не отказывался, оно мне нравилось. Вел я его с перерывами почти четверть века, с 1991-го по 2015 год, когда передал из рук в руки нынешнему председателю Верховного суда Краснову (в то время - руководитель управления по расследованию особо важных дел Следственного комитета РФ. - "МК").

- Не боитесь, что ваше признание будет иметь негативные последствия для вас?

- Негативные последствия, конечно, будут. Ничего хорошего от этого интервью мне ждать не приходится. Боюсь, что многие мои товарищи, коллеги, которые работали со мной, изменят обо мне свое мнение в худшую сторону. Не исключаю, что могут быть и какие-то правовые последствия. Могут, в принципе, и уголовное дело против меня возбудить. Но надеюсь, этого не случится. Все-таки история очень давняя, и никому эта утечка по большому счету не навредила.

- Почему же все-таки идете на это?

- Ну а сколько можно это в себе держать? Все эти 35 лет висит подозрение над Степанковым, над Лисовым - в том, что это они организовали эту "подлую операцию", слили материалы следствия за границу. И соответственно, все эти годы на мне лежит груз моральной вины: других обвиняют в том, что сделал я. Надо действительно закончить эту историю, поставить в ней точку.

- Как вы сегодня оцениваете тот свой поступок? Совершили бы его, зная, как все обернется?

- Знали бы вы, сколько я настрадался из-за этой истории... Она преследовала меня всю жизнь. Но если бы я вернулся назад, в 1991 год, то, наверное, сделал бы то же самое. Даже если бы знал, как все обернется. Да, я совершил ошибку, доверившись человеку, на которого нельзя было полагаться, который меня, по сути, предал.

Допускаю также, что мог неправильно оценивать обстановку. Может быть, и без моего вмешательства все бы обошлось, все было бы хорошо с этими людьми, гэкачепистами. Но я действовал исходя из того мнения, которое у меня тогда сложилось: их собирались расстрелять. И по-прежнему считаю, что основания для такого вывода у меня были.

Пусть все произошло совсем не так, как я планировал, думаю, эти видео все-таки существенно повлияли на общественное мнение. Думаю, что именно этот скандал стал переломной точкой в деле ГКЧП.